Фатальная семейная бессонница. Прионная болезнь. Белок PrPC, который есть у каждого, сворачивается в неправильную, патологическую форму PrPSc, как бумажный лист, который сминают не по той линии. И запускает цепную реакцию. Медленное, неумолимое превращение серого вещества в губчатую массу, похожую на швейцарский сыр. Начинается всё с таламуса — центральной релейной станции мозга, отвечающей за сон.
У него не было теста. Он знал, что тест есть, но не делал его. Пока не делал. Потому что положительный результат был бы приговором. А отрицательный... отрицательный бы ничего не значил, потому что болезнь могла начаться в любой момент. Она была в его ДНК, в этой проклятой мутации гена PRNP, которая передалась ему по наследству, как цвет глаз, как привычка щуриться на солнце.
Ник перевел взгляд на свой код. Сложная структура защиты данных для нового препарата от болезни Альцгеймера. Ирония была настолько горькой, что он не мог проглотить ее. Он, сидящий в эпицентре фармацевтической мощи, пишущий алгоритмы для спасения чужих нейронов, чувствовал, как его собственные таламусы — два крошечных яйцевидных скопления серого вещества — начинают напоминать куски губки.
Он удалил файл «log_317.txt». Не сохраняя. Что за идиотизм — вести лог собственной смерти? Это не дата-сайенс. Это мазохизм.
Он попытался сосредоточиться на задаче. Функция валидации данных. Входной массив. Выходной булево значение.
Если пройтись по коду, можно найти баг.
Но где исходный код собственного тела? Где та строка, в которую можно вписать patch?
Сонливость, которой не было, навалилась вдруг какой-то извращенной, неправильной тяжестью. Он почувствовал, как веки становятся свинцовыми, но это была не усталость. Это была агония нервных окончаний, попытка мозга выдать последний, финальный запрос на завершение цикла.
